В Егоре девочка узнала кержака: и по покрою кафтана, и по волосам, гладко подстриженным до бровей, от одного уха до другого, и по особому складу всего лица, - такое сердитое и скуластое лицо, с узкими темными глазками и окладистою бородой, скатавшиеся пряди которой были запрятаны под ворот рубахи из домашней пестрядины. Наверное, этот кержак ждет, когда проснется папа, а папа только напьется чаю и сейчас пойдет в завод.

- Панночка, тату проснувсь, - окликнула девочку Катря, наклоняясь над западней в кухню. - Тату до вас приходив у вашу комнату, а панночки нэма.

- Катря, скажи Петру Елисеичу, что его дожидает Егор из Самосадки! крикнула Домнушка вслед убегавшей девушке. - Очень, говорит, надо повидать... давно дожидает!

"Проклятущие мочеганки! - думал Егор, не могший равнодушно слышать мочеганской речи. - Нашли тоже "пана".

Катря скоро вернулась и, сбежав по лестнице в кухню, задыхавшимся голосом объявила:

- Пан у кабинети... просив вас до себе.

- Ступай за ней наверх, - коротко объявила Домнушка, довольная, что закоснелый кержак, наконец, выйдет из кухни и она может всласть наругаться с "шаропучим" Семкой.

Катре было лет семнадцать. Красивое смуглое лицо так и смеялось из-под кумачного платка, кокетливо надвинутого на лоб. Она посторонилась, чтобы дать Егору дорогу, и с недоумением посмотрела ему вслед своими бархатными глазами, - "кержак, а пан велел прямо в кабинет провести".

- Родной брат будет Петру-то Елисеичу... - шепнула на ухо Катре слабая на язык Домнушка. - Лет, поди, с десять не видались, а теперь вот пришел. Насчет воли допытаться пришел, - прибавила она, оглядываясь. - Эти долгоспинники хитрящие... Ничего спроста у них не делается. Настоящие выворотни!

Из этих слов Катря поняла только одно, что этот кержак родной брат Петру Елисеичу, и поэтому стояла посредине кухни с раскрытым от удивления ртом. Апрельское солнце ласково заглядывало в кухню, разбегалось игравшими зайчиками по выбеленным стенам и заставляло гореть, как жар, медную посуду, разложенную на двух полках над кухонным залавком.